Sat, 17 Feb 2007 08:22:06 GMT

картина

День в четверг вышел короткий, и Алексей Фанов уже к обеду был свободен.
Уходя с работы, он чувствовал, что устал за неделю и, сидя в тёплом кресле машины, ощущал приятную истому в ногах. Отдых он ждал с понедельника, когда проработал целые сутки, и спо-койно предвкушал обычные домашние наслаждения.
Но вот он, как задумал, пообедал, умылся, лёг – и показалось, что усталости будто и нет, и при-ходилось придумывать, чем бы заняться. Можно было посидеть дома, но ни Леночки, ни Нади дома не было. Дочь готовилась к какому-то экзамену, а жена допоздна сидела на замещении. Без них скучно качались шторы и пустовал покрытый зелёным письменный стол. Ведь говорили с ней, что можно жить на одну его зарплату. Решили, что последний год. Мучается.
Алексей Павлович сильнее всего ценил в себе своё трудолюбие, он совершенно не мог сидеть без дела. Когда не занимали с завода, он читал, когда не читал, разгадывал кроссворды, и даже вы-играл недавно два газетных приза, а на работе вскоре мог стать заместителем. Серьёзность и тру-долюбие выгодно отличали его от большинства знакомых, которых он обходил ежесекундно, пока те сидели за пивом, и сам чувствовал это. Ведь труд всегда даёт результаты.
Не прошло и 20 минут, как Фанов встал, листнул Шекспира, но бросил и подошёл к окну.
День был пасмурный, темноватый, и неудивительно, что Фанов его как бы и не заметил. Стояла поздняя непримечательная осень, земля уже схватывалась морозом. За ночь выпало немного снега, под ногами пешеходов он слегка подтаял, но ещё лежал по тротуарам и на деревьях. Деревья словно примеряли на себя будущий наряд, но в то же время было грустно, ведь надеть его им при-дётся. Пахло безвременьем. Чувствовалось, что завтра будет настоящий снег, пойдут люди доста-вать шубы из шкафов, и дальше время покатится к Новому году.
Вдруг солнце выглянуло из-за туч, его луч заиграл на замёрзшей луже и резко ударил в глаза. Между домами побежала дорога, следами по замёрзшей земле уводившая далеко-далеко. Време-нами низко пролетали голуби, и слышно было, как ветер шёл по земле мягкими, широкими поры-вами. Неуловимо поменялось вдруг что-то, и уже приобрело всё вокруг смысл, красоту. Захоте-лось снова на улицу, пройтись где-нибудь, подышать.
И А.Павлович начал думать, где.
И почти сразу придумал (он всегда быстро решал) сходить на турнир. Ему давно говорили, по-том приглашали, а он за делами не смог и забыл. А ведь был три года назад призёром на области. Хотя это и не очень много, и годы прошли, а приятно.
Играли второй час. Умеренным эхом слышался обычный передвиг стульев и мерный неотвле-кающий разговор. Зрителей не было, потому что рядом с синей бумажкой, сообщавшей о Поволж-ском турнире, висели красочные афиши рок-концерта, да и обычно никого не бывает. Все, кто был в зале, ходили между канатами, бельевой верёвкой в два слоя, и делали её совершенно ненужной.
Огромный зал с высоким лепным потолком заканчивался слева и справа широкими балконами на колоннах. Между ними шли окна, в два яруса, около играющих и под потолком. Красные што-ры на них были прибраны венчиком; между ними и снизу и сверху висели канделябры, довольно неуместные при близком рассмотрении. Справа были стеклянные двери библиотеки.
Тут же у гипсовых писательских бюстов в одиночестве стоял плотный медлительный старик Сидор, один из местных судей, и подшивал вчерашние бланки. Алексей Павлович, подходя, долго не мог оторвать взгляд от его неловких, но привычных к такой работе пальцев. За его спиной на паркете горела косая багровая полоса солнца, ещё яркого перед закатом, а в окнах был виден Волжский бульвар, толпы гуляющих, и иногда хлопающее парадное пропускало чей-то пьяный смех или слёзы.
Таблица оказалась неплохая, рейтинги высокие. Фанов пробежал её от начала к середине, по-том ещё раз доверху, и оглянулся назад.
На первой доске играл юный чемпион Ильин, и это место, накрытое снопом оконного света, светилось словно как-то особенно. До середины зала сидели тоже в большинстве приезжие, а уже от большой люстры, вспыхнувшей вдруг тысячью свечей, местные. Около дальних колонн удалось разглядеть и зрителей, старика-тренера Сычёва и татарина Никрамова. Никрамова Фанов помнил по первому детскому чемпионату 79-го года, который оба выиграли. Сейчас тот, прислонясь к по-белённой глади колонны, и не замечая этого, говорил что-то играющему приятелю, а тот смеялся, видя, что бок Амира всё больше белеет и грязнится.
Между досками лежали светлые полосы от окон; люди двигались в этом расчерченном море, знакомые и незнакомые, шутили с друзьями, обхватывали голову и стучали по часам. И море было наверху, высоко над ними, где лепка волнами обхватывала шнуры и замирала в углах. Ему вдруг представилось всё это на одной большой, немного размытой, в солнечных пятнах, картине. Хотя кто же рисует такие картины, без плана, без смысла. И предложи – не согласятся…
Недалеко от дальних колонн, облокотившись на цельный мраморный подоконник, разговарива-ли двое, председатель федерации Павлов в сером костюме и полинявшей рубашке, и толстый ме-ценат Нижник. Он, говорят, увлекался психологией в юношеские годы и сейчас что-то пишет. За его спиной горели лампочки канделябра, обдавая волосы сверху желтоватым сиянием. Он гово-рил:
-Я вот сказал Николаю Григорьевичу, куда деньги пропадут? Вот нам суточные недоплачивают, так деньги, например, на чемпионат области, отдать за лучшую партию. И надо прямо в положе-нии прописывать. В тот раз (я говорю, мне не жалко), положил “Информатор” за лучшую партию, или за лучшую новинку, или за лучший эндшпиль. Так, Борисыч говорит, двое или трое только принесли. Так, Алексей?
На лице у Павлова появилось какое-то деловое выражение. А вообще у него внешность – ма-шиностроительная. Все почти шахматисты кроме Нижника, на заводе работали.
-Так деньги и пойдут, если останется, на детей. Чемпионат области будет в районе, мы довезём и разместим. А сейчас нужно за аренду стульев, за помещение и за печатные таблицы. Это боль-ших денег стоит. Ты же видел.
-Не верю я, что останется. И кто тогда даст? У меня сейчас денег нет…
Нижник долго говорит о своих занятиях с лучшими детьми в клубе (и уже есть результаты), и что было бы неплохо включить их во взрослый новогодний турнир.
На нём красный свитер и пиджак, очень растянутый к животу. Алексей смотрит на него, на бе-лый оконный переплёт, и на зал отсюда, снизу, на ряд синих табличек. Когда Нижник о чём-то спрашивает, он рассеянно отвечает ‘да’.
Мимо них, стуча каблуками, прошла единственная на турнире женщина, и тут же Нижник грузно шагнул к канату. Значит, на последнем столе играет…
Жалко, что Нижника не было 15 лет назад…
Вскоре отошёл и Павлов, выплачивать суточные освободившимся иногородним. Стоять стало утомительно.
За переплетёнными и вздыбленными в небо ветвями уходил день; между деревьями был совсем уже вечер.…Послышался звонкий смех, промелькнули две едва различимые тени, и стихло. Слева угадывалась Волга, медленная, широкая, текущая к завтрашнему утру.
Хлопнуло парадное. Фанов со скучающим любопытством обернулся посмотреть, кто войдёт. Молодой цветущий мужчина в дублёнке быстро прошёл в комнату отдыха. Туда же за ним поспе-шил и Фанов.
-Здравствуй, Лёш.
-Здравствуй. У Паши на третьей доске настоящая катастрофа в сицилианке.
-Ну вот, я ж ему говорил тогда, помнишь?
-А Козлов опять в ударе. У тебя щёки красные. Там что, похолодало?
Фанов стоит, уперев руки в спинку стула, а пришедший роется в кармане куртки.
-Давай, что ли?
-Погоди, покурю, посмотрю. Расставляй.
Приятный каждому шахматисту обряд. Доска цельная деревянная, с закруглениями на углах. Тускло блестят жёлтые фигуры. Часики деревянные на стене: полвосьмого. Высокий холодно-белый потолок, высокие шкафы с музейными тарелками. Серые обои. Неяркий свет золотых кан-делябров. В углу женщина из спорткомитета разливает горячий чай с тремя печеньями.
-А насчёт Козлова ты поспешил. Сейчас он пойдёт конь-е-семь, и ничего из атаки не получится. А там такая контратака будет: а-шесть, бэ-пять, так что…
-Ну давай, давай, - и Фанов ударил по часам.
-А что раньше не приходил?
-Забыл совсем, заработался. Уезжаю послезавтра.
-Куда?
-В Самару, наши машинки показывать.
И вдруг так захотелось играть здесь в шахматы, по два тура в день, и стало жалко, что не вспомнил пораньше, ведь сегодня только 4-й тур. Мог бы и успеть.
-А что Куликин сказал?
-Насчёт чего?
-Насчёт отмечанья.
-А!…Да ничего. Сказал, придёте ещё, тогда и отметим.
-Зажимает, сволочь!
Это была известная история про отмечание юбилея директора шахматного клуба, сыроватого каменного домика в центре, и это отмечание, по-видимому, перекладывалось на Новогодний тур-нир. Совсем уже скоро.
На ход королевской белой пешкой Фанов ответил слоновой, и завязалась борьба в том самом варианте, который после разгромной атаки его партнёр как-то обьяснял Паше, и Паша так неудач-но, кажется, применил сегодня. Фанов приготовил новый ход и ожидает триумф.
Вот идейная жертва на h3, и пешечная атака, и дальше, дальше, дальше. Всё это уже было…а вот этого ещё не было!..
-А, зевнул!
-Ладно, расставляй, - соперник пригладил волосы и передвигает к Фанову немногие свои фигу-ры: меняют цвет. И отдаёт давно условленные на быстрые партии 10 рублей. Вместе с волной ра-дости, захлестнувшей сердце, как-то нехорошо стало: не так хотел он выиграть эту партию.
Следующая – славянка. Тут Алексей забывает теоретический ход, и сразу же дела становятся плохи. Под конец 10 рублей отдаются обратно.
Партии летят бесперерывно, и только в секунды отдыха, пока переводят часы, он откидывается на спинку мягкого красного стула, такого же, как и в зале, и осматривается вокруг. У противопо-ложной стены блицует Никрамов, там же справа от него мигает лампочка в канделябре (зачем эти канделябры), то вспыхнет, то погаснет. В комнате заметно теплее, и те, кто входят и выходит, на-пившись чаю, заметно впускают холодный воздух.
Плотная двухстворчатая дверь с аркой. Серые приятные обои.
И снова следуют партии, одна за другой, третья, четвёртая.
Вскоре за чаем пришёл единственный местный мастер (а играет он слабее Фанова) и, минуя не-свободные чайные столики, направился к ним.
-Лёша, а ты почему сейчас на е7 не взял?
Фанов показал.
-А что у вас?
Козлов медленно и осторожно поднёс горячий стаканчик к губам, втянул запах и ответил, что всё хорошо.
-Что-то ты в клубе не бываешь совсем; занят, наверное.
Не любит Фанов их клуб, но сказать кажется нехорошо; он кивает.
Вскоре почему-то вспомнилась девочка, с которой ехал в маршрутке. Она сидела рядом с ма-мой, держала в руках мамину сумочку, и, непонятно почему, волною, так захотелось всё отдать ради этой девочки, пожертвовать собой – и просто словами не выразимое! Пока они не вышли, Фанов осторожно смотрел на неё, и у него начинало покалывать сердце, а потом закрыл глаза. Возможно, это оттого, что было солнечно, как редко бывает в ноябре, и блестела Волга – думал он. Вспоминать было приятно.
А потом поработал и пошёл домой. Жена сильно изменилась за всё это время, как вообще всё меняется. Вспомнилось, как она ходила смотреть его партии и стояла у канатов в чёрном обле-гающем платье, немного полная, с перехваченным резинкой “хвостом”.
Он тогда ещё выполнял кандидатские. А теперь все здешние – кандидаты. И, наверное, станет скоро кто-нибудь первым настоящим мастером – и пойдут все за ним следом. Будет вся область мастеров.
Мрачный, вошёл Паша и, не взяв стаканчик, сразу прошёл к их столу. Проиграл-таки. Но обид-но. Партию разбирают всю от начала, показывают ему сегодняшнюю быструю. Он сомневается. Ещё бы! Кто бы говорил! Анализируют увлечённо и долго, и нет в мире больше деревянных часи-ков, канделябров и серых обоев.
Тем временем комната наполняется, горячо показывают и доказывают. Близится к девяти. На-конец все выходят в зал к последней партии, от дальних столов и с лестницы, где смотрели табли-цы, и обступают играющих плотным пиджачным кольцом.
Мальчик переставляет белого коня твёрдо и спокойно; смотрит на часы и снова на упрямого чёрного слона, не желающего сдвинуться с места.
Тут и Фанов окинул всё окружающее каким-то особенным, то ли рассеянным, то ли всё наобо-рот замечающим взглядом. Сильный свет в два яруса, его отражения на паркете, на стеклянных библиотечных дверях, темноту в окнах. Хаос стульев, пустые столы, море над головою. И снова две красивые согнутые фигуры.
На доске тем временем скоро делаются ходы, не всегда понятные, как глубокая человеческая мысль при беглом взгляде. Разменялись слоны, потом довольно причудливо – пешки (два раза пы-тался угадать ход – не угадал). Позиция то развязывается, то снова быстро запутывается. Фанову хорошо виден соперник Ильина, нервно оперевшийся левым локтем о стол, отрезающий чёрного короля от своей единственной пешки. Белый свет люстры плавится на стекле часов. Все стоят спо-койно, скрестив руки назад, и остальное всё тоже по вечернему умиротворённо. Фанов рад смот-реть на красивую партию, красивую доску, на деревянный узковатый стол.
И вдруг флаг белых упал.
Соперник откинулся на красную мягкую спинку и вдохнул, Ильин быстро взглянул на Сидора. И тот сказал: “Ничья”.
В ту же секунду все зашумели.
Шум разбежался по залу; смотрят, доказывают, некоторые просто ходят трогают фигуры. Громко спорит тренер Ильина.
Ничья, конечно, да и некрасиво это, можно было бы и уступить. Но уже уходят вниз судьи.
Ладно, пора, завтра на завод к семи. Всё кончено, только апелляция ещё рассматривается. Зав-тра утром будут результаты. Фанов спускается по красной дорожке вместе с Ильиным и что-то ему говорит.
В вестибюле Паша радуется, что ему, наконец, дали слабого, и местные толпой идут к останов-ке. Фанов точно знает, что придёт завтра.
А на улице идёт снег.

2002

Конечно, Алексей Павлович – очень хороший человек.
Но, мне кажется, каждый человек нуждается в луче, который озаряет всё смыслом и красотой.
Закрытый рояль, например, должен был символизировать нереализованные возможности...
У него болит сердце. И неприятно то, что он уже никогда не станет другим.
На счёт ”светилось словно как-то особенно” и ”как всё в нашей жизни меняется” – я не виноват, что многие люди (персонажи) часто думают штампами. Особенно когда пытаются что-то написать. А вы попробуйте!

2004

Еще, например, есть тема прочитанного героем :) Я оставил "листнул Шекспира, но бросил и подошёл к окну", но на самом деле герой недавно читал Чехова и Булгакова. Готовясь к экзамену по литературе, я находил до 6 похожих на чеховские предложений (в основном из ранних рассказов). А "Белый свет люстры плавится на стекле часов" похоже на Булгакова, "Мастер и маргарита".
Эту тему при желании можно развить в... У Чехова, например, герой не слышит другого, поглощенный своей жизненной программой; в его мыслях можно использовать конструкции прочитанных им книг. Ведь программа часто складывается под влиянием книг. Наверное...
+ мотив дороги. Его окружают нереализованные возможности. "Луч заиграл и между домами побежала дорога". Может быть, ему стоило стать художником? но не знаю, что бы из этого получилось, учитывая, что он видит только чистые цвета. Как вообще воспринимают мир художники?

2007

Жизнь Прекрасна

Три фотографии